Кривополянье
Ваш город
Регион
Населенный пункт
Вход

Ритуальный агент с шестнадцати лет

21Май
Илья Болтунов
генеральный директор
Как устроено похоронное дело в России? Почему у нас все больше людей заказывают себе памятники при жизни? Бывает ли выгорание у ритуального агента? Говорим с похоронным директором Ильей Болтуновым

Дарья РОЩЕНЯ: «Когда я шла на интервью, вдруг поняла траурность своего внешнего вида. Вся в черном, в буквальном смысле, даже шарф, не говоря о сумке и диктофоне. Но Илья Болтунов — весь в белом — спас положение. Открытый, позитивный, полный каких-то смелых и рвущих шаблоны идей, человек неуемной энергии. Мне было очень легко и интересно говорить с ним о смерти».

— В социальных сетях вы называете отца – Сергея Болтунова, офицера спецназа – своим идейным вдохновителем. Почему вы, молодой человек, занялись ритуальными услугами, чем вдохновил отец?

— Мой дед с 1953 года занимался деревообработкой, плотничал. А сельский плотник — как сельский доктор, делает все: надо ли новорожденному кроватку смастерить или для ушедшего гроб изготовить – все вопросы к деду. А на селе, если люди просят сколотить гроб, то часто просят и помочь похоронить. Так похороны и стали семейным бизнесом. В годы перестройки дедовы дети, в том числе мой отец, занялись цеховым производством.

Построили частный завод по деревообработке, где производили и гробы, и православные кресты. Обеспечивали всю центральную Россию вплоть до Урала.

Патриарх Алексей II выдал им первым в России разрешительную грамоту на производство православных крестов. В то время на рынке был десяток игроков и все друг друга знали.

К началу 2000-х годов появилось агентство. Вся похоронная отрасль в те годы лицензировалась, был порядок. А в 2003 году отменили лицензии, и на рынок выплюнуло буквально сотни тысяч черных агентов.

Все те, кто не нашел себя в другой области, ушли в похоронный бизнес: выходцы из силовых ведомств; те, у кого были связи и доступ к покупке информации о смерти; санитары из моргов пооткрывали предприятия. И этими черными схемами, сливами информации они задавили цивилизованный бизнес.

Первый телефонный коммутатор придумал ритуальщик, чтобы сведения не сливали конкурентам. Недобросовестная конкуренция подтолкнула Элмана Строуджера, владельца похоронного бюро в Канзас-сити, к изобретению в 1888 году автоматического телефонного коммутатора. Он решил избавить мир от телефонисток, из-за которых терпел убытки. Особо досадила Строуджеру супруга конкурента, которая работала на телефонной станции и перенаправляла все звонки абонентов, вызывавших похоронное бюро, в контору мужа. На изобретенное устройство в 1891 году Строунджер получил патент. Вплоть до 1970-х годов оно использовалось на АТС практически во всех странах Европы и Америки.

— Если все развалилось, зачем вы стали этим заниматься?

— Мне было шестнадцать. Я помогал отцу восстанавливать его дело, и стало интересно. Пошел учиться на управленческий факультет Бауманского университета.

Хотя язык не поворачивается похоронный бизнес в России назвать бизнесом. Есть булькающее, чавкающее болото, в котором все переваривается, и над этим болотом торчат три камыша. Приблизительно такое состояние сейчас у отечественного похоронного бизнеса.

Чем меня отец вдохновил, спрашиваете? Мой дед и отец дали мне принцип, по которому мой бизнес существует до сих пор: честность и открытая игра ­– первичны. Для меня первостепенен цивилизованный подход в похоронном деле. Знаю, как этого достичь. Знаю, как это сделано в Европе, в Америке. И Россия отстала от них лет на 100.

Нужно прекратить делать из похоронных услуг черный ящик

— Когда вы говорите о честности, вы имеет ввиду fair play, или честное отношение и уважение к умершему и его семье?

— И то, и то. Я бы хотел сделать весь процесс открытым. Это дико сложно в России, потому что требует создания, вместо государственной, частной инфраструктуры, но я уверен, что это многое изменит.

— Нужно прекратить делать из похоронных услуг черный ящик. Сегодня он таким и является. Как выстроен сейчас бизнес большинства похоронных агентств? Купили информацию о смерти, обманули на всех этапах, получили солидный куш и растаяли.

У меня все иначе:

мои клиенты приходят ко мне по рекомендациям.

Я рассказываю, как устроена система, где, на каком этапе родственников могут обмануть, как этого избежать. Говорю о том, что я могу предложить.

Если люди готовы работать со мной, говорим предметно. Они рассказывают о жизни близкого: этот разговор происходит тогда, когда человек болен неизлечимой болезнью. Что он любит, чем занимается?

Кроме всех похоронных услуг, сопровождения, мы обсуждаем памятник, — какой он может быть, какая идея, из какого материала, и выполняем заказ. Так я становлюсь семейным агентом, как бывают семейные врачи или адвокаты. И доверие в наших отношениях – главное.

И кстати: я не люблю, когда меня называют «ритуальный агент». Моя должность - похоронный директор.

А ритуальный агент – это такой пляшущий с бубном, точнее с прайс-листом, над телом вашего близкого. Похоронный директор – организатор и руководитель церемонии похорон.

Церемония или утилизация?

— Жутковато читать об обсуждении похорон до смерти человека. Хотя в Европе, например, в Черногории, на монастырском кладбище в скале я видела выдолбленные могилы на целые поколения, с открытыми датами. Жена умерла, муж ее жив, но рядом с ее портретом его портрет с годом рождения и без даты смерти. Такая готовность к смерти – это прагматизм или доверие к Богу, как вам кажется?

— Надгробий, в которых люди заранее заказывают дату рождения без даты смерти, и у русских немало. И формулировка заказчиков простая: нашим детям наплевать, как и где мы будем похоронены. Я при жизни могу себе это позволить, а дети мои ничего подобного делать не станут.

— У меня сейчас на предприятии лежит ряд памятников, по прижизненным договорам сделанных, с именами (осталось только даты поставить), где доверенным лицом выступает сосед, друг – и это при живых детях. Люди не верят в своих детей.

И я бы очень хотел это изменить. Например, в Америке развит институт прижизненных договоров с похоронными домами, а в скандинавских странах – договор с церковью, приходом. Прихожанин платит что-то вроде десятины (небольшие суммы, но на протяжении долгого времени), возлагая на общину обязанность, в случае его кончины, похоронить его. И община или похоронный дом хоронят.

И исторически там нет такого, как у нас: хлоп, бабушка в 98 лет вдруг умерла. «А мы и не знали, что такое может произойти», – говорят мне родственники.

А то, что вы видели в Черногории, называется подземный склеп. Но мне кажется, что увиденное вами к религии отношения не имеет. Здесь экономика.

Во всем мире земля для похорон предоставляется за деньги. При этом землей владеет либо государство, либо Церковь, как в скандинавских странах, где вся вообще похоронная отрасль находится в ведении Церкви, либо, третий вариант – это частная собственность, как в Америке.

То есть в этих странах есть право частной собственности на землю. И потому распространены родовые захоронения, которые считаются самыми выгодными с точки зрения вложения денег: платишь за квадратный метр и можешь разместить могилы нескольких поколений семьи.

В России такого нет. И хотя земля предоставляется нам бесплатно, государство решает (устанавливая аренду), на каких условиях и как долго мы можем ею пользоваться. Но посмотрите, например: в Туле очень много кладбищ. Большинство из них закрыты, то есть по законодательству захоронения на них можно производить только урнами. Раньше вопрос решался просто: платишь взятку, и умершего подхоранивают к родственникам, правда, без юридического статуса.

И вот появился крематорий, хотя люди по-разному относятся к кремации, но он решил проблему законного захоронения к родственникам в родовые могилы. Более того, теперь тульский крематорий стал предлагать склепы под родовые захоронения. Урны не требуют никакого ухода, а эксплутационно такой склеп может использоваться до 600 лет. То есть, вы вложились, и склеп становится таким посылом последующим поколениям.

Понимаете: рынок предложил кремацию, и тут же появился спрос. Поэтому мне кажется, что дело не в «культуре», и даже не в страхе смерти, а в отсутствии предложения.

Сколько сел, столько традиций

— В советском обществе, а мы его потомки, индивидуализация, в том числе похорон, была исключена. Человек умер – будто «исчез» куда-то, ну и проводы соответствующие: приехали, заморозили, закопали. Я сейчас не говорю про церковный обряд отпевания. Но у нас же была светская страна и во многом остается такой.

— Когда я вижу русскую смерть, то мне страшно. Когда я вижу, как гроб с телом опускают в могилу, и тело болтается и громыхает в гробу, как бревно, потому что у нас в стране даже средств цивилизованных нет, чтобы сделать это хоть с каким-то достоинством, – мне не по себе просто.

За рубежом, например, есть сингуматор (прим. ред.: сингуматоры – лифты для опускания гроба есть и в России, но формат наших кладбищ часто не позволяет пользоваться таким оборудованием), а у нас опускание гроба происходит часто в таких чудовищных и неестественных позах, – ну каким это будет воспоминанием, каким последним прощанием. Этот ужас скорее забыть хочется.

— Неужели у нас совсем никаких добрых традиций не сохранилось?

— Советское время ничего хорошего не дало, но и плохое не искоренило. На что похожи похороны в России? Да это смесь языческих традиции с деревенскими.

Единственное, что есть в похоронах от христианства, – чин отпевания. Все. Остальное – это отголоски какого-то дикого язычества, начиная от завешивания зеркал, накладывания на глаза покойника монет, а под него – топора.

Или из дома бригада выносит гроб и тут крик: «Стоять! Вы что, а попрощаться?»

«Всего доброго, – говорим, – до свидания!»

«Вы что, не знаете нашу традицию?» – возмущаются.

А как тут скажешь людям, что работаешь по всей России и сколько сел, вот ровно столько и традиций. Оказывается, что здесь нужно развернуть гроб лицом к дому и три раза с размаху ударить им в ворота, попрощаться то есть.

Приезжаем в другую деревню. Опять кричат, мол, попрощаться надо. «Так, – думаю, – сейчас, как обычно, об ворота будем бить». «Вы что делаете! – вопят нам. – Мы же сказали, попрощаться надо!»

«Как попрощаться?» – спрашиваю. «Как обычно, – объясняют. – Наклонить вертикально гроб и три раза поклониться дому». Их не интересует, что внутри человек громыхает, кланяйся, как хочешь.

Иногда требуют, чтобы покойника опускали на веревках, которые хранятся у бабульки, главной старосты по деревне. К ней нужно тоже с поклоном идти, веревки, на которых всех перехоронили, брать.

А я даже гарантию не могу дать, что они не порвутся. Вроде бы 2017 год на дворе, а все это сохраняется по сей день.

Раньше, когда человек умер, люди в храм шли. Они понимали, для чего это делают, зачем отпевание, зачем Псалтырь неусыпаемую читать. Сейчас люди живут, как хотят, а чуть кто помер, все вдруг становятся православными. «Ну там надо же как-то отпеть, – говорят мне. – Ну вы там отпойте его, что ли. Мы денег дадим». У людей в головах сплошные клише и никакой религиозности я в этом не вижу. Скорее боятся, что в лужу сядут, если кто-то узнает, что они какие-то пункты не соблюли.

«Печальное лицо» не делаю

— Ритуальные услуги – это сложный и прибыльный бизнес, это очевидно. Но все-таки, как это — ­быть окруженным темой смерти: гробы, венки, кресты, ограды? Страшно?

— Нет, мне не страшно. Когда я был совсем маленьким, то крышки гробов, выставленные перед домами, может и пугали. Но скорее это все-таки было любопытство, чем страх. Мы с друзьями часто обсуждали, как в гроб покойника положат, как оркестр будет играть, как процессия пойдет. В 1995 году еще играли оркестры на похоронах.

— Мой дом был на окраине Калуги прямо рядом с кладбищем, до него метров десять. Сидя дома, я часто слышал, как процессия идет. Но отцу на погрузках-разгрузках я очень рано начал помогать. Он меня везде таскал, даже в морг брал. Неприятно было, потому что там запах, но не страшно.

Я старюсь делать все возможно, чтобы вся советская мерзость из похоронных церемоний ушла. Не хочу этих противных искусственных цветов.

Хочу живую траурно-торжественную флористику, как во всем мире.

— Человеческое горе – отдельная тема. Его много, оно ежедневное. Как не выгореть здесь? Как сохранить этичность и человеческое достоинство в отношениях с людьми, которые по сути и есть ваш источник дохода? У вас за десять лет работы появился какой-то рецепт?

— Я сейчас учусь в Плешке (Российский экономический университет им. Плеханова), получаю второе образование. Недавно в России утвердили профессиональный стандарт и теперь все цивилизованные ритуальщики должны получить образование. Поэтому о выгорании я прочел гору книг. И кое-что полезное, прежде всего о выгорании профессиональных похоронных агентов, для себя почерпнул.

Когда я проецирую эту информацию на себя, то понимаю, что она справедлива лишь для тех, кто пришел в эту сферу случайно, без истории.

Как вы думаете, если мой дед с 1953 года изготавливал гробы, мой отец вслед за ним организовывал похороны, и они не выгорели. Ну откуда мне-то выгореть?

Поймите, я профессионал. Я изучал психологию горя, понимаю, какие стадии проходит человек, потеряв близкого. Эти стадии во времени могут разниться, но даже визуально я примерно могу определить, на каком этапе человек сейчас находится. Психологи давно расписали, как лучше помочь, как поддержать человека, который пришел в подавленном состоянии.

Я организую похороны, и в 99% случаев люди остаются мне благодарны, бывает, даже говорят, что хотели бы, чтобы и их так похоронили. Не знаю, может быть это мне помогает? Потому что когда я вижу недовольство, оно меня травмирует, но это же про другое, не про выгорание.

— И все-таки, у вас есть личные рецепты? Как не допустить, чтобы чужое горе в вас проникло?

— Я не знаю, как это в меня не проникает. Может быть мне помогает то, что я четко вижу, какая перед мной стоит задача, какой набор действий и шагов я должен сейчас совершить, где моя зона ответственности, где моя работа. Понимаете, мне некогда заражаться. Я стараюсь переключать родственников. Стараюсь удержаться от излишней эмпатии.

Единственная история, с которой я по-человечески не справляюсь, когда приходится хоронить детей. Это… хоть ты что угодно придумай, я не справляюсь.

Но это в процентном соотношении все-таки нечасто происходит. Обычно люди уходят от старости, от болезней. Это же совершенно нормально и естественно умереть от старости. Откуда здесь может быть выгорание? Жизнь по-разному складывается, но рано или поздно она заканчивается.

— Был такой американский сериал «Клиент всегда мертв» (Six Feet Under), в котором глава похоронного бюро всегда «делал лицо», так как профессия обязывает изображать грусть и печаль, как следствие, обязывает всех обманывать, мол, да, я вам сочувствую.

— Я понимаю, к чему вы клоните. Но комедийный сериал – это стеб. Если говорить серьезно, то большую роль играет твой подход к бизнесу. Я печального лица вообще никогда не делаю. Большинство моих клиентов – это люди, с которыми у меня заключены прижизненные договора. Это люди, которые находятся, как мне кажется, на особом уровне социального, религиозного, какого хотите сознания, которые априори понимают и неотвратимость, и конечность жизни, которые правильно оценивают действительность.

Мы с ними проговариваем все.

И как для родных нормально лить слезы, так для меня нормально не плакать и не делать «лицо».

Потому что когда наступает время, я профессионально выполняю свои обязанности, выполняю волю умершего человека.

От меня никто не ждет ничего другого, кроме моей работы.

Что сказал маршал Рокоссовский

— Маршал Рокоссовский сказал однажды, что нельзя любить живых, не умея помнить мертвых. Эта идея близка и мне, и моим родным. Если хотите, это наше кредо..

— Мои родные считают, что жизнь после жизни – это отношение к тебе тех, кто остается жить после тебя. Эта тема важна была и моему деду, и отцу, который, как офицер, серьезно и масштабно занимается мемориализацией — сохранением памяти погибших воинов.

Мы в семье никогда не говорили о воскрешении мертвых. Не то чтобы мы это в нашей советской семье отвергали, но просто религиозные темы – не наш конек. Но мемориализация в контексте высказывания Рокосовского – да, это наша тема.

Я маленький был, когда родители брали меня на могилу прабабушки. Никто мне не говорил, что она когда-то встанет из земли, воскреснет. Но каждый год мы посещали могилы наших родных, и я запоминал, что вот она родилась тогда-то, а тогда-то умерла.

Мне было лет пять, когда я спросил, зачем фотография на могиле.

— Ты бабушку не видел, она тебя не видела, а благодаря фотографии, ты ее узнаешь, и она с нее на тебя смотрит.

— А зачем мы сюда приезжаем?

— Чтобы помнить ее, сынок.

— Зачем ее помнить?

— Чтобы ты понимал, кто ты есть.

— А кто я есть?

— А знаешь, как твоя прабабушка умерла? Умерла она от рака легких. Было половодье в селе и затопило скотный двор. По грудь в ледяной воде она выводила колхозный скот, который оказался там заперт.

Она была очень верующей. Считала, что иначе поступить не может. Для нее спасать живых существ было правильным.

Понимаешь теперь, чей ты внук?

У меня в голове это с тех пор и засело. И я так же должен поступать. И теперь знаю, что я могу рассказать своей маленькой дочке, чтобы она не только историю семьи знала, но главное, чтобы понимала кто она и где ее корни. Человек не должен быть Иваном Безродным. Человеку важно понимать, кто он есть.

Профессиональная ритуальная помощь в на любом этапе.
До, во время и после похорон.
Круглосуточно
Будьте рядом с близкими
Все остальное сделаем мы
У вас есть вопросы?
Напишите нам, мы вам ответим
Телефон
Режим работы
круглосуточно, без выходных